История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

Для войск последнего это было великой радостью – получить такое мощное подкрепление. Но в то же время они боялись, что будут презираемы как побежденные, как проявившие недостаток мужества. Поэтому, чтобы оправдаться самим и польстить прибывшей армии, они превозносили ее силу и мощь и жаловались на Валенса, чьи промедления лишили их такой поддержки и подвергли опасности сражаться в одиночку против свежих сил врага. И хотя Валенс имел преимущество по старшинству и командовал гораздо более многочисленным корпусом, симпатии солдат были на стороне Цецины, чья молодость, красивая внешность и особенно щедрость покоряли сердца, в то время как его шумные и хвастливые манеры ослепляли умы.

Отсюда возникла сильная ревность между двумя командирами. Цецина презирал своего коллегу как запятнанного позорной жадностью, а Валенс высмеивал Цецину как высокомерного и самонадеянного. Тем не менее, скрывая взаимную ненависть, они объединились ради общей пользы своего дела; вместе они писали письма, полные оскорбительных упреков в адрес Отона, ничем не стесняясь и не боясь лишить себя надежды на прощение в случае поражения, тогда как генералы Отона воздерживались от всяких нападок на Вителлия, как бы богата ни была для этого почва.

Правда, между этими двумя столь порочными принцами общественное мнение тогда делало различие в пользу Вителлия, чьи ленивые наслаждения казались менее опасными, чем неистовые страсти Отона. Последний, убив Гальбу, чрезвычайно усилил чувства ужаса и ненависти, которые уже давно гнездились в умах; никто не приписывал другому начала и причины войны. Вителлий, обжора и раб своего чрева, казался врагом только самому себе: роскошь, жестокость и дерзость Отона угрожали республике. Таковы наблюдения Тацита; несмотря на которые я не побоюсь сказать, что если Отон был более преступен, в нем было больше ресурсов. Его поведение после узурпации власти содержит много достойного похвалы; напротив, все в Вителлии достойно презрения – его глупая податливость открывала дверь всем бедам, не оставляя никакой надежды на добро.

Объединение Цецины и Валенса позволило им дать сражение, и ничто не мешало генеральной битве, если только Отон сам не откажется от нее. Он созвал большой совет, чтобы решить, затягивать ли войну или испытать удачу. Суэтоний Паулин высказался за выжидательную тактику; и, считаясь самым искусным полководцем империи, он счел достойным своей репутации подкрепить свое мнение глубокими соображениями, охватывающими весь план войны.

«Он представил поэтому, что все силы Вителлия уже прибыли и не стоит опасаться их дальнейшего усиления, учитывая брожение умов среди галлов и страх перед германскими племенами, которые не позволят оголить берег Рейна; что британские легионы заняты варварами, которым надо противостоять, и отделены морем; что в Испании мало войск; что Нарбонская Галлия дрожит, сдерживаемая флотом Отона и напуганная неудачей стычки, предпринятой людьми Вителлия; что Транспаданская Галлия, зажатая между Альпами и По, не имея выхода к морю и разоренная проходом войск, не сможет снабжать вражескую армию необходимыми припасами, которая вскоре окажется в нужде. Что германские вспомогательные отряды, чья гордость казалась угрожающей, на деле были вялыми телами, и смена климата, если война затянется до лета, достаточно их ослабит. Что часто грозные враги, чей первый натиск казался способным смести все, из-за промедлений теряли силы и приходили в ничтожество. – Вы же, напротив, – добавил он, – имеете неисчерпаемые ресурсы, на которые можно полностью положиться. Паннония, Мезия, Далмация предлагают помощь своих мощных армий. За нас Италия, Рим – столица империи, сенат и римский народ, уважаемые имена, чей авторитет может временно померкнуть, но никогда не исчезнет. Все общественные и частные богатства в нашей власти: а известно, что в гражданских распрях деньги эффективнее железа. Наши солдаты привычны к климату Италии и способны выносить жару. Перед нами По и множество хорошо укрепленных городов, снабженных войсками и провиантом, и ни один из них, как мы можем надеяться после примера Плаценции, не сдастся врагу. Что заставляет нас спешить? Мы только выиграем, затянув войну. Вскоре прибудет прославленный XIV легион с мезийскими войсками. Тогда мы вновь обсудим вопрос: и если возобладает мнение о битве, мы дадим ее с значительным подкреплением.

Марий Цельс поддержал мнение Павлина. Анний Галл, чье мнение запросили (поскольку он из-за падения с лошади лежал в постели), думал так же. Но Отон склонялся к противоположному решению. Его брат Тициан и префект претория Прокул, смелые по неопытности, громко уверяли, что боги и фортуна Отона будут покровительствовать битве; прибегая к лести, чтобы никто не осмелился им перечить. Это мнение победило, и безрассудство льстецов взяло верх над мудростью лучших умов.

Однако стоит заметить, что у Отона было несколько причин торопиться с битвой [23]. Помимо того, что он не выносил груза неопределенности и в силу своей живости и нетерпения, сокрушаемый тревогой, предпочитал ускорить решение, несмотря на риск, – преторианцы, рвавшиеся в бой, диктовали ему свою волю. Эти войска, совсем не привыкшие к тяготам полевой войны, тосковали по спокойной службе в городе; к тому же, преисполненные самомнения, они считали, что сразиться и победить для них одно и то же, и что генеральное сражение позволит им сразу вернуться к удовольствиям Рима, о которых они непрестанно сожалели.

Еще более сильный интерес подстегивал Отона, если верно (как утверждали многие), что в обеих армиях были настроения к примирению и соглашению не убивать друг друга из-за распри двух самых недостойных людей на земле, а вместо этого принести их обоих в жертву и выбрать достойного правителя для империи или даже предоставить решение сенату. Если бы дело приняло такой оборот, Суэтоний Павлин, человек проверенных заслуг и старейший из консуляров, мог питать большие надежды: и таков был, согласно этому рассказу, тайный мотив задержек, которые он советовал.

Тацит не находит в этом факте никакой вероятности и с пренебрежением опровергает его. Разве можно поверить, говорит он, что Павлин, чью осмотрительность справедливо хвалят, мог надеяться, что в столь испорченный век вооруженная толпа проявит достаточно умеренности, чтобы отказаться от войны из любви к миру, после того как нарушила мир из любви к войне? Можно ли с какой-то долей правдоподобия предположить, что армии, составленные из столь разных народов, чьи языки и нравы не имели ничего общего, договорились бы о таком плане; или что главные офицеры и командиры, большей частью погрязшие в роскоши, погребенные под долгами, опутанные преступлениями, согласились бы признать принцепса, который не был бы, как они, продан пороку и обязан своим возвышением их оружию? Честолюбие, добавляет он, наполнило кровью и резней даже лучшие времена республики. При Фарсале, на равнинах Филипп, легионы не расходились, не обнажив мечей, – куда уж годам Отона и Вителлия быть способными на такой героизм умеренности и мудрости.

Трудно не поддаться силе этих рассуждений. Но Тацит признает сам, что возможно, недостойность двух императоров, за которых сражались, породила мысли о мире у самых рассудительных и разумных солдат. Суэтоний Павлин и Марий Цельс, главные командиры армии Отона, были людьми честными, добрыми гражданами, которых эта идея могла прельщать, хотя они и считали ее трудновыполнимой. По крайней мере, Отон мог это подозревать; и этого подозрения было достаточно, чтобы заставить его не терпеть никаких промедлений.

Когда решение сражаться было принято, оставалось только обсудить, должен ли Отон присутствовать в битве или удалиться в безопасное место. И здесь, по наущению тех же льстецов, доминировавших в совете, был выбран наихудший вариант. Они демонстрировали показное рвение к сохранению жизни принцепса; так что Павлин и Цельс, уже оскорбленные провалом их первого мнения, не чувствовали себя готовыми дать второе, которое могло бы подвергнуть Отона опасности. Было решено, что император отступит в Брикселл [24]: и этот день отмечен Тацитом [25] как первая веха упадка дел Отона. С одной стороны, он увел с собой часть преторианских когорт и своих лучших войск; а с другой – оставшиеся потеряли мужество, потому что